В поисках идентичности, или возвращение Ивана Турбинкэ

MIROSLAVA METLEAEVA
Institutul de Filologie al AŞM

(Versiunea română, traducere de  Nicolae Rusu: În căutarea identităţii sau revenirea lui Ivan Turbincă)

Abstract
The present article is devoted to the main character of Ion Creanga’s fairy tale “Ivan Turbinca”. The author focuses on Ivan’s ethnic background. She surveys researches of Romanian, Russian, French and German scientists concerning this issue and offers her own opinions. The author draws our attention to the fact that the main character of Creanga’s tale came from archaic European plot, but has national peculiarities. In her opinion, he could be a soldier of the Russian Army, Moldovan by nationality. The author argues that Creanga’s fairy tale “Ivan Turbinca” displays a combination of myth and realism.
Keywords: Ion Creanga, Ivan Turbinca, ethnic background, European plot.

Наверное, ни одно произведение Иона Крянгэ не вызывало столько вопросов и толкований, как сказка «Иван Турбинкэ». Причем в разные исторические периоды она имела самые неожиданные толкования и привязки. Как пишет в своей работе «Незамеченный фольклорный мотив в черновом наброске Пушкина» М.П. Алексеев, «литература о творчестве И. Крянгэ достаточно велика и многоязычна; в многочисленных исследовательских трудах, ему посвященных, естественно, не мог быть обойден вопрос о фольклорных (в частности, русских или украинских фольклорных) источниках его творчества, однако исследователям долго не удавалось набрести на славянские источники сказки И. Крянгэ о русском солдате Иване и подобранные ими материалы оказывались случайными и малоубедительными. В конце концов высказано было предположение, что анекдотические рассказы о солдате времен суворовских войн могли дойти до юного И. Крянгэ через русских и украинских монахов, бежавших вследствие русско-турецких войн 1768—1774 гг. из Буковины, вместе со своими игуменом Паисием Величковским, и осевших в монастырях Секу и Нямц, расположенных в родных местах писателя (родившегося в Нямецком уезде)» [1]*.
Однако следует знать, что, например, «сказка «Иван Турбинка» вдохновлена не только славянским фольклорным мотивом, как утверждают некоторые исследователи», – писал уже в семидесятые годы прошлого века в своем предисловии к ней Василе Коробан [2, 15].

В безымянном предисловии к изданию 1966 года сказок Крянгэ мы находим следующее: «Непосредственным источником сказки «Иван Турбинка» послужил, без сомнения, молдавский вариант, услышанный писателем в народе». Но далее идет специфический набор запутанных фраз идеолого-исторического характера: «<…> как уже говорилось, Крянгэ сугубо творчески подходил к фольклорному материалу, обогащая его наблюдениями, почерпнутыми из жизни. Вряд ли случайно то, что «Иван Турбинка» написан в 1877-1878 гг., когда десятки тысяч русских крестьян, одетых в военные шинели, сражались на Балканах, помогая молдаванам и валахам освободиться от турецкого ига, а рядом с ними воевали молдавские солдаты. Это еще более способствовало сближению молдавского и русского народов. <…> Сказка «Иван Турбинка» является выражением горячей симпатии молдавского народа к простому русскому человеку, восхищения его высокими моральными достоинствами» [3, 8-9].

А вот еще несколько сентенций в традициях социалистического реализма и идеологических установок из работы Н.Г. Корлэтяну «Скриитории молдовень ын шкоалэ. Креация луй И. Крянгэ ын шкоалэ): «Произведения Крянгэ перекликаются с восточными мотивами, ибо что может быть более красноречивым, чем персонаж «Ивана Турбинкэ». Молдавские литературоведы (К.Попович, В.Цуркану и др.) установили взаимосвязь некоторых сказок Крянгэ с фольклорными произведениями восточных славян. Интересным с этой точки зрения является, например, название одной сказки, приведенное известным русским писателем и лексикографом В.И.Далем (1801 – 1872) «Сила Калиныч, душа горемычная, или Русский солдат ни в аду, ни в раю». Всем своим существом Иван Турбинкэ напоминает нам о другом солдате, образе воина с пламенным сердцем советских времен, Василии Теркине Твардовского. Более того, мы знаем, что русский автор опубликовал и продолжение «Теркин на том свете». Глубокий смысл названной поэмы составляет благородная цель защиты Родины, торжества на земле мира и благосостояния трудового народа. Отсюда исходит мощный оптимизм советского солдата, как и у Ивана Турбинкэ. Триумф жизни – главная цель, которая воодушевляет советских солдат» [4, 48].

Тот же М.П. Алексеев в своем исследовании все же замечает: «В фольклоре всех западноевропейских народов был широко распространен сказочный сюжет о карточном игроке, бражнике, мельнике и т. д., но чаще всего о солдате, который играет в карты с чертями или со Смертью, попадает в ад, благодаря своей храбрости и природной смекалке не только благополучно возвращается оттуда, но даже выводит с собой и помещает в рай множество грешных душ, выигранных им в карты в аду у чертей или у самого дьявола. В ряде вариантов вместо дьявола выступает Смерть, которую солдат не только обыгрывает, но и заставляет залезть в мешок, из которого нельзя выбраться, или взобраться на дерево, с которого нельзя сойти» [1]. Алексеев напоминает, что во французском фольклоре мы встречаем игру на души в фаблио «Св. Петр и жонглер» («Saint-Pierre et le jongleur»); в немецких сказках весь цикл сказок об удачной игре в карты со Смертью известен под названием сказок о Шпильганзеле (Spielhansel) и исследован еще братьями Гриммами в их своде (III, 131—143); в Италии этот же сюжет стал очень популярен благодаря новелле Проспера Мериме «Федериго», представляющей собою, по словам автора, обработку неаполитанской сказки [1]. Сказки о солдате и Смерти получили широкое распространение у восточнославянских народов и у их соседей. В русском, украинском, белорусском фольклоре уже с давних пор делались записи сказок этого цикла, однако первые собиратели и исследователи этих сказок в России в прошлом веке не смогли издать все сделанные ими записи, так как наталкивались на серьезные затруднения цензурного характера. Друзья Даля радовались, что в сборник «Пяток первый» не попала сказка «Сила Калиныч, душа горемычная, или Русский солдат ни в аду, ни в раю»: «Хорошо, что не напечатана, как сначала предполагалось, сказка о Калиныче, который тузит и святых и грешных. Была б тогда возня еще и с попами». Поэтому мы считаем весьма сомнительны знакомство Иона Крянгэ с этим, Далевским, вариантом бродячего европейского сюжета, как и с вариантом известного собирателя русских сказок Афанасьева, изданных только в 1914 г.

Сказки о Солдате и Смерти были известны и у других народов в пределах России или в соседстве с русским государством, и печатались они легче на иностранных языках, чем на русском, так как не всегда подлежали разрешению двух цензурных инстанций – светской и духовной. Среди сказочных сборников подобного рода внимание фольклористов обратила на себя книга Мите М. Кремниц (Mite Kremnitz) «Румынские сказки» (Rumänische Märchen. Leipzig, 1882). Под № IX этого сборника напечатан немецкий перевод румынской сказки «Иван с ранцем» (Iwan mit dem Ränzel), представляющей близкую параллель к напечатанной Афанасьевым сказке о солдате и Смерти. О реакции русской литературной критики на этот сказочный текст пишет тот же Алексеев [1]. Он упоминает, в частности, о рецензии А.Н. Веселовского на книгу М. Кремниц. Для Веселовского не было сомнений в том, что эта сказкa русского происхождения: героем ее является русский солдат Иван («так и в испанской – Juan Soldado, в сицилианской – Giugannuni и т. д.», – замечает попутно Веселовский); этот Иван угощает чертей «русскими или московитскими ударами» и кричит им: «Пошел в ранец» («Paschol, hinein in das Ränzel!»). Считая эту сказку русской по происхождению, Веселовский указал также на параллель к ней в литовской сказке. Единственно, чего не знал А. Н. Веселовский, это кто автор текста румынской сказки. В предисловии к своему сборнику переводчица Мите Кремниц указала, что некоторые тексты переведены ею с румынских оригиналов, опубликованных в журнале «Convorbiri Literare» (т. е. «Литературные беседы»); три сказки, переведенные из этого журнала и напечатанные ею под №№ IV, IX и XIX, принадлежат перу Иона Крянгэ (J. Creangě). Имя это еще ничего не говорило Веселовскому, и он не обратил внимания на то, что на немецкий язык оказалась переведенной не запись фольклорного сюжета, но его литературная обработка.

Рассматривая многочисленные перипетии с происхождением сюжета об Иване Турбинкэ, вопрос об этническом происхождении героя сказки заставляет усомниться в общепринятом его понимании. Считается аксиомой то, что указано в сказке с самого начала: «Сказывают, жил когда-то русский человек по имени Иван. Сызмальства оказался этот русский в армии». И сразу же возникает несколько вопросов. Во-первых, он не возвращается с войны, а отпущен по старости лет на волю после нескольких сроков службы. Во-вторых, обычно человек возвращается в родные места. Что же он ищет, почему блуждает в молдавских краях? В-третьих, как он общается с местными жителями? За чужого они его не принимают. Наоборот, он для местных почти свой, но занимающий в социальном плане уровень выше обычного крестьянина, потому что он человек бывалый, военный, хоть и вольноотпущенный, государственный – солдат русской царской армии. А то, что он вклинивает в свою речь русские слова, на то он и солдат русской армии. Вся его жизнь с раннего детства прошла в условиях отрыва от семьи, от корней. На это обратил внимание Василе Ловинеску. В своей работе «Interpretarea ezoterică a unor basme şi balade populare româneşti» Ловинеску посвящает сказке «Иван Турбинкэ» отдельный раздел. Особое внимание он уделил исследованию Овидиу Бырля «Poveştile lui Ion Creangă». «Бырля даже не представляет, на каких интересных моментах он останавливается…» – подчеркивает Ловинеску [5, 13] и далее цитирует: «Иван Турбинкэ – единственная из сказок Крянгэ с этническим привкусом <…>. Этнический оттенок сказке придает факт, что Иван является вольноотпущенным русским солдатом» [6, 48].

«Прежде всего обратим внимание на замечания О. Бырли», – продолжает Ловинеску. «Вариант Крянгэ содержит много русских элементов: имя героя, Иван Турбинкэ, команда «Пошел на турбинка», затем несколько слов: табачок, водки, харашо, штоты, Видма, гуляй, названия танцев хородинка и казачинка. Предположение, что Иван Турбинкэ русского происхождения соблазнительно, но так или иначе исходит из самого себя, и не выдерживает никакой критики. Точно так же можно говорить, что Иван Турбинкэ происходит из более старого молдавского варианта, в котором русские слова были внесены на румынскую территорию каким-то молдаванином, знавшим в какой-то степени русскую лексику» [5, 13].

И вот тут мы находим поддержку нашему предположению о происхождении самого героя сказки. Начнем с того, что все перечисленные якобы русские слова на самом деле являются всего лишь их определенной имитацией или подражанием. Само слово турбинкэ не существует в русском языке. Есть слово торба, которое по Толковому словарю Ожегова означает сума, мешок, котомка. До последнего времени к амуниции пехоты относится мешок, вернее – вещмешок. Слово торба довольно редко употреблялось и употребляется в русской речи, разве что закрепилось в идиоме «носиться, как с писаной торбой». Слово турбинкэ образовано явно по грамматическим правилам румынского языка. Что любопытно, что русское окончание «а» в слове «турбинка» дано только в переводе сказки переводчиком Перовым, видимо, для того, чтобы этим подчеркнуть русскость персонажа. А ведь в оригинале все-таки Турбинкэ. Кроме того у него, у этого слова в тексте двойное назначение: во-первых, оно является прозвищем главного героя – Иван Турбинкэ с окончанием «э» ; во-вторых – исполняет свою прямую роль – обозначает суму, мешок,котомку, но в румынском грамматическом оформлении, правда в этом случае с окончанием «а».

Выражение «пошел на турбинка» произносится не носителем русского языка, т.к. правильно было бы «марш в торбу», «ступай в торбу», «пошел в мешок». Почти то же самое со всеми русскими, якобы, словами. Да, они русского происхождения, но произносятся не русским человеком.

Ловинеску опять приводит рассуждения Бырли: «Это произошло, возможно, во второй половине 18-го, или в первой половине 19-го века, когда на территории Молдовы иногдa останавливались русские части в связи с продолжительными войнами между турками и русскими. Это деталь внешнего воздействия эпохи, не настолько глубокое и древнее, что могло бы пустить в обращение сказку из русского репертуара у нас. Крянгэ оставил эти детали именно для того, чтобы точно передать атмосферу времени, придать краски эпохе, типизировать русского солдата, но не русского этнически» [6, 48].

Но прежде остановимся на том, что составляет основу творческой манеры Иона Крянгэ. Вот что пишет Василе Коробан в своем предисловии к изданию Крянгэ 1977 года: «О манере использования Крянгэ фольклорных мотивов высказывалось множество мнений. Г. Ибрэиляну подчеркивает, что оригинальность сказок Крянгэ обусловлена его непревзойденным талантом: «Притча, сказка представляет собой ценность в той мере, в какой представляет ценность талант сказочника. А у Крянгэ был такой великий талант, что во всех его сказках люди отличаются удивительной индивидуальностью и жизненной силой». Несомненно, талант решающий фактор, но нас интересует интуиция писателя, которая позволила ему быть в своем творчестве и реалистом, и эпиком, создавать произведения неповторимой оригинальности не только в нашей, но и в мировой литературе [2, 13]. Зое Думитреску-Бушуленга в своем исследовании пишет: «Много говорилось о реализме сказок и рассказов Крянгэ. Даже в такой степени, в какой Ибрэиляну называл их «подлинными новеллами из сельской жизни» [7, 49].

Василе Коробан высоко оценивает мнение французского исследователя Жана Бутьера, глубоко изучившего творчество Крянгэ. Тот пишет, что в отличие от других писателей, обращавшихся к фольклорным сюжетам, у Крянгэ «оказался талант вводить в свои народные сказки отсутствовавший в них основной элемент – жизнь, и в этом заключается его глубокая оригинальность». В его сказках, в том числе и в «Иване Турбинка» сохраняется только схема фольклорного сюжета, а художественное содержание относится к подлинной новеллистике. [2, 14]. «В творчестве Крянгэ сочетаются самый трезвый реализм и самая необузданная фантазия. Реалистическое описание обеспечивает достоверность, убеждая нас в действительном существовании описываемых вещей» [2, 16].

Удивительна способность Крянгэ ограниченным количеством слов не только представить самого героя, но и его человеческую суть. Опять вернемся к началу сказки: «Сказывают, жил когда-то русский человек по имени Иван. Сызмальства оказался этот русский в армии. Прослужив несколько сроков кряду, состарился он. И начальство, видя, что выполнил он свой воинский долг, отпустило его при всем оружии на все четыре стороны, дав еще два рубля на дорогу».
Обратимся и мы снова к этим начальным строкам сказки. Здесь каждый штрих бесценен своим содержанием. Ничего лишнего – и все выверено. И, подчеркиваем, никаких домыслов. Итак, «сызмальства оказался этот русский в армии». Кто же мог оказаться в русской армии сызмальства, то есть с самых ранних лет? Обратимся к истории. Вот что дает нам энциклопедия в разделе «Кантонисты»:

«Кантонисты – малолетние и несовершеннолетние сыновья нижних воинских чинов, которые образовали как бы особое состояние или сословие лиц, принадлежащих со дня рождения к военному ведомству и в силу своего происхождения обязанных военной службой (в России); поступавшие на службу из кантонов (особых полковых округов), существовавших для укомплектования каждого полка в Пруссии в XVIII веке. В России наименование «кантонисты» впервые появилось в 1805 и сохранялось до 1856. Начало же было положено ещё Петром Великим с учреждением (в 1721) гарнизонных школ при каждом гарнизоне (полку) на 50 человек солдатских детей, для обучения их грамоте и ремеслам. Число их значительно увеличилось по окончании Отечественной войны, когда в них СЧ добровольно поступило множество мальчиков, оставшихся после убитых в этой войне, без призрения. Особого расцвета «институт» кантонистов достиг при Николае I. Из христиан в батальоны кантонистов входила мизерная часть добровольцев – дети чиновников, обедневших дворян. Основная же часть формировалась принудительно. Это были дети солдат, цыган, польских мятежников, раскольников и указом 1827 года – евреи. Возраст кантонистов указывался от 12 до 18 лет, причем 25-летний срок службы начинал отсчитываться с 18. Кроме того была введена усиленная расплата рекрутами за податные недоимки и за отклонения отдельных лиц от службы. С целью увеличить число кантонистов допускались различные злоупотребления, вплоть до похищения детей».

Мальчиков угоняли за тысячи верст от дома. В книге Беллы Аграновской «Медное море» [8] приводится следующее свидетельство Александра Герцена из книги «Былое и думы», встретившего на пути в Вятку маленьких кантонистов. Он был потрясен увиденным. Приведем отрывок из диалога писателя с конвоиром – гарнизонным офицером.

«– Кого и куда ведете?
– И не спрашивайте, индо сердце надрывается, ну, да про то знают першие, наше дело исполнять приказания, не мы в ответе, а по-человечески некрасиво.
– Да в чем дело-то?
– Видите, набрали ораву проклятых жиденят с восьми-девятилетнего возраста. Во флот, что ли, набирают – не знаю. Сначала было их велели гнать в Пермь, да вышла перемена, гоним в Казань. Я их принял верст за сто; офицер, что сдавал, говорил: «Беда да и только, треть осталась на дороге» (и офицер показал пальцем в землю). Половина не дойдет до назначения, прибавил он.

Привели малюток и построили в правильный фронт: это было одно из самых страшных зрелищ, которые я видал, – бедные, бедные дети! Мальчики двенадцати-тринадцати лет еще кой-как держались, но малютки восьми, девяти лет… Ни одна черная кисть не вызовет такого ужаса на холст. [9, 235-236].
И так было с большинством маленьких рекрутов разного этнического происхождения. Опять же вернемся к скупым строчкам истории: «Это были дети солдат, цыган, польских мятежников, раскольников и т.д.». Подчеркнем слово цыган. Что за ним скрывается, можно только предполагать. Но ни для кого не секрет, что строки Александра Сергеевича Пушкина «цыгане шумною толпою по Бессарабии кочуют» сыграли определенную роль, мягко говоря, в не совсем верном представлении русского читателя о народонаселении этого южного края.

Снова вернемся к сказке. «Прослужив несколько сроков кряду, состарился он», – пишет великий реалист Ион Крянгэ. Что говорит нам история? Каковы были сроки служения в царской русской армии? И вот что мы узнаем:

«…За полученное образование, кантонисты-выпускники были обязаны прослужить:
дворяне – 3 года;
обер-офицерские дети – 6 лет;
дети духовных лиц – 8 лет;
прочие – 25 лет (могли быть произведены в чиновники, и оставить военную службу: за отличие – через 12 лет, по выслуге лет – через 20 лет)», писал В. Н. Никитин в повести «Многострадальные» [10]*.

Итак, «Прослужив несколько сроков кряду, состарился он», – слова сказки. Кто же мог прослужить несколько сроков кряду? Обратимся к списку, где указаны дворяне (мизерное количество) – 3 года, обер-офицерские дети – 6 лет, дети духовных лиц – 8 лет, остальные – 25 лет. Таким образом, отслужив несколько сроков кряду, наш герой Иван Турбинкэ мог относиться только к одной из первых трех категорий и, по нашему мнению, к третьей, т.е. быть из детей духовных лиц. А если мы предполагаем южное восточно-европейское этническое происхождение персонажа Крянгэ, то оно было, скажем так, молдавское. Тем более, что даже в идеологизированном безымянном предисловии к изданию 1966 года указывается, что «…В Иване угадываются некоторые черты характера самого Крянгэ, особенно бунтарство против церковников и их образа жизни. Недаром Господь упрекает Ивана в вольнодумстве и непокорности: «Чертей в бараний рог скрутил. В аду такого гуляя задал, что слава о тебе пошла, как о попе расстриге» [3, 9]. Мы же предполагаем, что Иван Турбинкэ является одной из ипостасей писателя, его «alter ego», тем более, что и по возрасту они являются сверстниками, и, если вернуться к вопросу о социальных корнях персонажа сказки, то и по происхождению они весьма близки.

Теперь обратимся к имени нашего персонажа «Иван». Опять-таки не секрет, что, попав в русскую среду с малолетства и проведя в ней всю сознательную жизнь, наш обрусевший солдат вполне мог получить и русское имя, тем более, что об этом говорят и исторические источники: «…детям меняли имена и давали фамилии по имени крестного отца (Максимов, Владимиров), иерея или его прихода…» [10].

Эта традиция существовала и существует и поныне. В романе Николае Дабижа «Домашнее задание» есть эпизод, где герой говорит о своем имени: «Именно здесь, в Надречном, когда мне исполнилось 12 лет, я впервые узнал свое настоящее имя. До тех пор меня звали Иван Иванов-15, как если бы я был адресом, а не человеком. Почему 15? Все дети из Надречного, по решению какого-то далекого начальства, носили одно и то же имя: Иван Иванов. Но наши учителя, чтобы различать нас, добавили еще и номер: Иванов.И. – 1, Иванов И. – 2… И так до 300. Столько было нас, детей, в Надречном» [11, 8].

Сказка эта далеко не так безоблачна и не настолько полна веселья, как кажется многим. Двойственность, присущая Ивану Турбинкэ, исходит от внутреннего непокоя этого блуждающего духа, оторванного не по своей воле от корней и не нашедшего себя ни на чужой стороне, охватившей всю его мирскую, но не мирную жизнь на армейской службе, ни в поисках того, что уже не вернешь на закате жизни, так и не получившей своего естественного природного завершения.

И русский колорит этой сказки – «всего лишь тонкая пленка на поверхности мифа, очень старого и распространенного во всем мире» [2, 14].

Литература:
1. М.П. Алексеев, Незамеченный фольклорный мотив в черновом наброске Пушкина. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://febweb.ru/feb/pushkin/serial/im9/im9-017-.htm?cmd
2. Ион Крянгэ, Избранное. Предисловие
В. Коробан. Кишинев, Литература артистикэ, 1977.
3. Ион Крянгэ, Сказки. Воспоминания детства. Рассказы. Кишинев, Лумина, 1966.
4. Н.Г. Корлэтяну, Скриитории молдовень ын шкоалэ. Креация луй И. Крянгэ ын шкоалэ. Кишинэу, Лумина, 1984.
5. Vasile Lovinescu, Interpretarea ezoterică a unor basme şi balade populare româneşti. Bucureşti, Ed. Cartea Românească, 1993.
6. Ovidiu Bîrlea, Poveştile lui Ion Creangă. Ed.pentru literatură, 1967.
7. Zoe Dumitrescu-Buşulenga, Ion Creangă. Bucureşti, Ed. pentru literatură, 1963.
8. Б. Аграновская, Медное море. Санкт-Петербург, Алетейя, 2007.
9. А. Герцен, Былое и думы. Т.1. М, 1958.
10. В.Н. Никитин, «Многострадальные» (повесть бывшего кантониста), в журнале «Отечественные Записки», 1871. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://az.lib.ru/n/nikitin_w_n/text_0040oldorfo.shtml
11. Nicolae Dabija, Tema pentru acasă. Chişinău, Ed. pentru Literatură şi Artă, 2013.
* Текст цитируется по электронному ресурсу, в связи с чем номера страницы не указываются.

Introdu Comentariu

Adresa ta de email nu va fi publicată. Câmpurile necesare sunt marcate *

Poți folosi aceste etichete și atribute HTML: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>