Психологизм в грузинской литературе второй половины XIX века

MALXAZ BALADZE
Patriarchate of Georgia St. Abuseridze State University, Batumy

Abstract
The problem of psychological analysis became the main theme in the Georgian literature of the XIX century. The description of complicated inner world of the individual is now the main purpose of the literature discourse. Therefore, an individual is understood not only as a simple entity of a society, but also as a bearer of his own unique soul and world-outlook. The author examines a number of literary works to prove this statement.
Keywords: Georgian literature,  psychological analysis, literature discourse.

Одной из основных тем в грузинской литературе второй половины 19 века стала проблема психологизма. Помимо социальной и национальной проблематики, где главное внимание уделялось тематической и идейной стороне, в литературе большое место начинает занимать отражение и исследование сложного внутреннего мира индивида. В центре литературы оказывается личность, индивид, не только как социальная, общественная единица, но и как носитель независимого содержания, мировоззрения. Углубился «Интерес к сложности внутреннего мира человека, к переплетению различных умонастроений и импульсов, к смене душевных состояний упрочился на протяжении этого периода – подобного рода художественное освоение человеческого сознания принято обозначить термином психологизм». [1, стр. 173]

Когда мы говорим о психологизме, мы, тем самым, говорим об отражении в литературе иррационального, правильно замечает Л. А. Гинзбург: «Психологизм как таковой несовместим с рационалистической схематизацией внутреннего мира… литературный психологизм начинается с несовпадений, с непредвиденности поведения героя». [2, стр. 300].

Развитие психологизма в грузинской литературе второй половины 19 века связанно со стремлением человека того периода к самопознанию, хотя основа этого процесса была заложена грузинскими романтиками первой половины 19 века. В первую очередь, творчеством Николоза Бараташвили, который ставит вопрос о смысле и назначении человеческой жизни и рассуждает об этом в своем высокохудожественном творчестве на фоне глубоких душевных переживаний и кризисов.

«Современная философия различает сознание, „которое само себя осуществляет”, и „сознание, изучающее себя”. Последнее и именуют самосознанием. Самосознание реализуется главным образом в виде рефлексии» [1, стр.177].

В данной статье я кратко коснусь некоторых произведений из творчества двух классиков грузинской литературы второй половины 19 века Акаки Церетели и Илия Чавчавадзе, в которых данная проблематика четко проявилась во всем своем многообразии. Поэма Акаки Церетели «Наставник» (Гамзрдели) начинается с описания жилища главного героя абхаза Бату.

«На горе, над облаками,
Различимое с трудом,
Что-то темное над нами
С птичьим схожее c гнездом»

Бату живет уединенно, вдалеке от страстного мира людей, от мелочей прозаичного мира, от забот и волнений каждодневной жизни. И разум его прост и несуетен. Так же как его имущество.

«Простота ему приятна, Суетный не нужен взор
были бы ружье да сабля,
бурка да хороший конь, да горел бы неослабно
добрый в очаге огонь».

Простота, как отличительная черта, как его деятельности, так и его жилища, подчеркивается автором:

«Это пацха, что к пещере
накрепко приплетена».

Простота и примитивность жилища человека свидетельствует не о беспечности его владельца, а о его свободе и гармоничности. Поэт говорит нам, что простота не только лишает чего-то истинное бытие человека, но делает его более совершенным, и эта истина постоянна во времени и пространстве.

Таким образом, поэт рисует нам главного персонажа совершенным человеком. Простота и гармоничность бытия Бату не есть свобода, достигнутая в результате рационалистической деятельности или рационального подхода. Само его бытие отличается простотой. Он гармоничен, поскольку не противостоит чему-либо, принимает мир таким, какой он есть, в своей первозданности.

Главный герой поэмы Ильи Чавчавадзе, отшельник, также живет вдали от общества, в пещере высоко в горах.

«Случилось так, что в древнюю обитель,
в покинутый и позабытый храм,
из дальних мест пришел пустынножитель,
поднялся вверх и поселился там».

Интересна причина его ухода от людей:

«Ревнуя к правде, бросил бедный свет
Где человек живет во тьме кромешной,
Где от соблазнов избавления нет
– – –
Где нож на брата поднимает брат, где клевета, коварство и измена
Взамен любви вражду боготворят…»

Отшельничество главного героя имеет разумное обоснование, есть продукт его эго. Схожий поступок совершает Степан Касатский в произведении Л. Толстого «Отец Сергий». Различны лишь изобразительные формы. Толстой избирает метод, который определяется как «психологизм явный, открытый, «демонстративный».

Он открыто пишет о причине и цели отшельничества Степана Касатского: «Одна сестра, такая же гордая и честолюбивая понимала его. Она понимала, что он стал монахом, чтобы стать выше тех, которые хотели показать ему, что они стоят выше него» [3, стр. 447].

Так же прямо пишет о причине отшельничества своего героя и Толстой. Различия лишь в цели: отшельник хочет достичь душевного спокойствия и близости с Богом, хочет того, что на философском языке, называется «акт возвращения к себе». Реальные подсознательные желания и переживания остаются неразгаданными. Подобная форма выражения называется «неявный», «подтекстовый» психологизм, когда импульсы и чувства героев лишь угадываются» [1, стр. 175].

Отшельник отрицает этот мир, резко судит его и противостоит ему, его душа горюет и мучается и это состояние тревожности проявляется и в пещере, в одиночестве. Бату, напротив, не противостоит ничему и потому ему нечего отрицать. Его гармоничность определяется тем, что он полностью приемлет этот мир, становится частью бытия.

Внутреннее духовное спокойствие Бату и смятение отшельника хорошо проявляется в следующих пассажах из обоих произведений.
Однажды вечером, в ужасную погоду, у хижины Бату оказался незнакомец:

«Хлещет дождь как из кувшина,
Ветер воет в черной хмури,
Взгорья, скалы и долина
Содрогаются от бури

И в такую пору кто-то
Подошел к дверям абхазца»

Услышав голос незнакомца, Бату тут же начинает заботиться о его приеме. Вопрос «кто бы это мог быть?» вызван не страхом или раздраженностью, а удивлением вызванным неожиданностью. Бату не задается вопросом, враг это или приятель, как это делают отшельник или отец Сергий. Он действует по ситуации. Именно действует. Начинает заботится о приеме гостя.

Посмотрим, как в данной ситуации ведет себя Отшельник:

«И вдруг, когда все небо раскололось
И молния ударила из мглы,
Монах услышал чей-то робкий голос,
Зовущий у подножия скалы».

Как видим, ситуация схожа с ситуацией в «Наставнике», но разница в том, что отшельник начинает судить и оценивать:

«Коль вправду был он сыном человека,
Что привело его несчастного сюда?»

Он в страхе спрашивает:

«Ты человек иль демон преисподней?»
– Спросил монах и услыхал в ответ:
«Я человек по милости господней,
Спаси меня, святой анахорет».

Отшельник подходит к ситуации рассудочно, он размышляет, оценивает, думает о том, насколько богоугодной будет эта помощь. Возникает пауза, потому что разуму нужно время для вынесения вердикта. Наконец, он решает:

«Ты прав пришелец! Священная обитель спасет тебя, коль ты не злобный тать.
Но если ты – лукавый соблазнитель, –
Знать, сам Господь…»

Аналогично рассуждает и отец Сергий, когда у его кельи оказывается женщина и просит помощи:

«Боже мой! Да неужели правда то, что я читал в житиях, что дьявол принимает вид женщины …
Да, это голос женщины. И голос нежный, робкий и милый! Тьфу! – он плюнул. Нет, мне кажется».

Отшельник убежал от зла этого мира. Эзотерическая истина же такова: то, чему ты сопротивляешься, всегда следует за тобой, поскольку всегда находится с тобой в контакте. Она становится твоей неотъемлемой частью. Мистическая мудрость гласит: «Друга забыть можно, но врага никогда». Для отшельника освобождение, спасение души становится фикс-идеей. В борьбу включился разум, и отшельник оказался в другой крайности. В крайностях и борьбе нет места спокойствия.

В начале поэмы поэт пишет:

«поселился бедный житель гор,
И позабыл о прежних он соблазнах,
И не стремился к людям с этих пор».

На вопрос женщины: «ты думал, я разбойник или дьявол?» отшельник отвечает:

«В такую бурю кто б себя заставил
забытого отшельника искать
– Так, значит, нет в миру нам искупленья?
– Спастись-то можно. Только путь к спасению
Достался мне, несчастному, в скиту».

Видно, что отшельник ничего не забыл. Он переживает, что его никто не вспоминает и что ему «несчастному» выпал такой путь.

С эзотерической точки зрения устранить или забыть нечто невозможно, оно переходит в бессознательное и всегда готово вырваться наружу. Отшельник – яркий тому пример. Новый Завет учит нас, что ничего нельзя изменить противостоянием. Следует лишь принять реальность и трансформировать его.
Бату ничему не противостоит. Он действует по зову сердца. Если нужна помощь, он помогает. Нужна забота, он заботится. Никакого осуждения, никакой пристрастности. Отсюда его органичность и гармоничность. Он приемлет данность и естественным образом отвечает. Здесь нет места суждениям, как продуктам разума, которые характеризуются субъективизмом и прагматизмом и необходимостью выбора. Когда мы выбираем одно, мы тем самым отрицаем другое. Мир же един. Бог един. Нельзя по части познать целое.

В этом была трагедия отшельника, который терпит поражение.

«И возопил он к Богу, полон страха,
И бездыханный пал перед лучом»

Подобного рода движениями души Бахтин называл «переживания болезненные, ведущие человека в тупик раздвоенности», которые он называл «саморефлексом». Этот саморефлекс порождает то, «чего быть не должно»: «дурную и разорванную субъективность», которая связанна с болезненной жаждой «самовозвышения» и боязливой «оглядкой» на мнение о себе окружающих» [1, стр. 179].

«Активизация подобного рода психологических переживаний и нарастание рефлексии у людей… связанные с небывало острым переживанием разлада человека с самим собой и всем окружающим, а то и тотальным отчуждением от него» [1, стр. 179] – становятся главной темой грузинской литературы второй половины 19 века.

Литература:
1. Хализаев В. Е. Теория Литературы. М, 2000.
2. Гизбург Л. Я. О психологической прозе. Л., 1971.
3. Толстой Л. Н., Избранное., 1986.

Introdu Comentariu

Adresa ta de email nu va fi publicată. Câmpurile necesare sunt marcate *

Poți folosi aceste etichete și atribute HTML: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>